Огнём и мечом

Огнём и мечомСейчас о долгом и кровавом пути новой веры по Русской земле вспоминать не модно.

Сейчас в моде другие авторы — кто возносит Владимира за великую мудрость, из-за которой принятие христианства не сопровождалось-де "социальными потрясениями", ознаменовавшими принятие христианства в Польше, Венгрии, Скандинавии.

Кто утверждает, что уже время сына крестителя, Ярослава, было "временем очевидного расцвета христианства" на Руси.

Тем, кто осмеливается вспоминать про "огонь и меч" киевских дружин, суровые бородатые (и не очень) публицисты пеняют за "клевету на церковь", за "повторение задов советского агитпропа" и так далее.

Я не называю ничьих фамилий, интересующийся темой читатель сам назовёт не одну и не две, да и не в фамилиях дело, право слово, не в отдельных личностях — в настроении, в моде, в "атмосфере", как говаривал Г.К. Честертон.

Между тем, задолго до октябрьского переворота писали о насильственном характере крещения и не какие-нибудь воинствующие безбожники или профессиональные революционеры, а церковные историки, зачастую сами из числа архипастырей.

"Не все, принявшие тогда у нас святую веру, приняли ее по любви, некоторые — только по страху к повелевшему" (архиепископ Макарий, "История русской церкви", СПб., 1868, С. 27).

"Не желавших креститься было весьма много в Киеве, так и вообще по всей Руси.(…) Всякое правдоподобие (блаженные времена, когда исследование считалось не с "линией партии" или "историографической традицией", но с правдоподобием" — Л.П.) требует предположить, что было некоторое, а может быть, и немалое количество таких, которые остались глухи к проповеди и в глазах которых князь и бояре были отступниками от святоотеческой веры.

Одни из таких людей могли быть заставлены повиноваться угрозами или даже прямо силой, а другие, вероятно, не были заставляемы никакими средствами или искали спасения в бегстве, или сделались, так сказать, языческими мучениками" (Е.Е. Голубинский, "История русской церкви", т. 1, ч. 1. М., 1901. С. 168-169).

Но ярче всего сказал об этом автор статьи "Политическая и общественная деятельность высших представителей русской церкви (X-XV вв.)" в церковном журнале "Звонарь", № 8, 1907 года:

"Язычество было ещё сильно, оно не отжило ещё своего времени у нас на Руси, оно сопротивлялось введению христианства; поэтому правительство принимает насильственные меры в деле распространения христианства, прибегает к огню и мечу с целью внедрения евангельского учения в сердца язычников. И служители Христовы не вооружаются против таких средств, напротив, они их оправдывают и на трупах воздвигают крест Христов".

Не знаю, так ли плохо, что имя автора статьи осталось неизвестным. В противном случае, не миновать бы ему нынче обвинений в "клевете", "атеистической пропаганде", а может быть, и "жидомасонстве".

Мы видим, что сторонники "мирного" крещения Руси неправы, по крайней мере, в одном — "огонь и меч" — не выдумка советских безбожников, не социальный заказ атеистического государства.

Скорее уж в советские и последующие времена церковные авторы старательно затушёвывали в истории своей церкви всё, мешавшее созданию выгодного образа "кроткой невинной страдалицы", а не иллюстрации к русской пословице "чем аукнется…". Или, если угодно, евангельской истине: "какою мерою мерите, таковой и вам отмерено будет".

Источники, однако, говорят не в их пользу. Даже в Киеве, по словам младшего современника крестителя Илариона (митрополита, кажется, трудно заподозрить в симпатии к язычеству), "аще кто не любовию, но страхом повелевшего крещахуся, понеже бе благоверие его со властью сопряжено".

За пределами стольного града события разворачивались несколько по-иному. После крещения, по свидетельству летописи, "весьма умножились разбои".

И "разбои" эти были таковы, что к Владимиру с требованием введения смертной казни обратились отчего-то не бояре, не дружина, не "градские старцы", а епископы. Владимир отвечал с издевательским смирением: "Боюсь греха".

Во всяком случае, лично мне трудно усмотреть в этом ответе что-либо кроме злой насмешки — не мог современник не знать, как мало "боятся греха" душегубства "святые государи" богоспасаемой Византии.

Чего стоил один только шурин Владимира, в честь которого тот принял крестное имя Василий, император Василий II, вошедший в историю под звучным прозвищем Болгаробойцы.

Он устроил посреди града святого равноапостольного Константина на ипподроме кровавую потеху столичной черни, казнив в честь триумфа над единоверцами-болгарами 48 тысяч пленных.

Он, во время похода на Грузию, объявил награду за грузинские головы и складывал жуткие трофеи, в неисчислимом множестве натащенные наёмниками, в пирамиды по сторонам дороги, которой шло по православной стране православное воинство, на полтысячи лет предвосхитив азиата Тимура.

Кто-то может сказать — мол, на войне, как на войне. Придётся обратиться к семейным обычаям свояков крестителя.

Сам Василий пришёл к власти, отравив в сговоре со своим тёзкой, главой придворных евнухов, своего отчима Иоанна Цимисхия. Вслед за Иоанном юный государь отправил чересчур ушлого скопца — на всякий случай.

Впрочем, и сам Иоанн мало походил на невинно убиенного праведника — к власти он пришёл, зарезав в дворцовой спальне предыдущего отчима Василия, своего двоюродного брата Никифора Фоку.

Когда Иоанна помазывали на царство, окоченевшее тело его невезучего родича валялось на заднем дворе, в грязи и снегу.

В убийстве Фоки приняла посильное участие матушка Василия, Феофано, имевшая в таких делах некоторый опыт — незадолго до того она расчистила трон для самого Фоки, отравив отца Василия, Романа II — муж, пристрастившийся с подачи дружков к противоестественным порокам, стал пренебрегать ласками пылкой жёнушки.

Впрочем, был ли он отцом Василия, дело тёмное — императрица, извлечённая когда-то будущим мужем из портового кабака, в строгой нравственности современниками замечена не была, а Василий вырос совершенно не похожим не только на Романа — на византийца вообще.

Современники описывали белокурого атлета с ледяным взором синих глаз, с буйным, необузданным нравом. Поневоле вспоминается, что месяцев за девять до рождения Василия в Константинополе побывала русская княгиня Ольга с многочисленной, в том числе мужской, свитой.

Тогда ещё был жив дед Василия, знаменитый Константин Багрянородный, вскоре отравленный собственным сыном и снохой…

"Боюсь греха"?!

Вся эта кровавая "Санта-Барбара" была прилежно и без особых эвфемизмов описана придворным летописцем Львом Диаконом. Более того, в соседней Болгарии она стала основой для первого болгарского бестселлера "Повесть о злой жене" (в виду имелась, разумеется, матушка Василия).

Так что, не знать о родниковой чистоте и свежести источника "истинной" веры, от которого причастился, Владимир, надо думать, просто не мог.

Не будучи отважным воителем или талантливым полководцем, он, тем не менее, был неглуп, жесток и решителен, его войска приняли участие в подавлении мятежа Варды Фоки в Византийской империи, так что, никаких иллюзий по поводу места "христианской кротости" в управлении государством у крестителя Руси тоже не могло быть.

И иди речь о "просто разбойниках", Владимир не стал бы дожидаться вмешательства епископов. Упоминание о них показывает, что "разбои", "весьма умножившиеся" после крещения, задевали прежде всего интересы церкви.

Я, мягко говоря, не сторонник распространившейся в последнее время моды на охоту за "цитатами" из библии в "Повести временных лет" и других памятниках русского Средневековья.

Но просто невозможно не заметить, что повествование о крещении Руси ими действительно перенасыщено. Зачастую цитируется "Книга книг" более чем рискованно — так, про поругание кумира Перуна, который протащили, колотя палками, по Боричеву взвозу и бросили в Днепр, сказано: "Вчера еще был чтим людьми, а сегодня поругаем".

А ведь это слова Евангелия, и не о ком-то, а о Христе, которого вели по улицам Иерусалима, колотя палками, римские легионеры. Параллель, согласитесь, не совсем благочестивая.

Так вот, в Евангелии от Иоанна сказано — "все, сколько их ни приходило передо Мною, суть воры и разбойники; но овцы не послушали их" (Ин. 10:8).

Разбойники — это те, кто был "перед" Христом, прежние учителя и наставники, прежние духовные отцы, которых не должно слушать "овцам" Христовым.

В одном из средневековых поучений против язычества языческие Боги — Троян, Хоре, Перун — как раз и определены, как "не добрые люди суть, но разбойницы".

Вот, какие "разбои" умножились после крещения Руси. Вот, кого призывали пытать и казнить кроткие служители милосердного Христа — тех, кто не желал отрекаться от отчих Богов, тех, кто словом или с оружием в руках защищал Веру пращуров.

Много веков спустя "Слово о посте великом" перечисляет "пагубные, господом ненавидимые и святыми проклятые" вещи: "разбой, чародейство, волхвование, наузоношение (ношение языческих оберегов), кощун (мифов) бесовских пение и плясание (ритуальные пляски)".

Именно так, кстати, сообщение летописи понимал выдающийся русский историк С.М. Соловьёв: "Можно думать, что разбойники умножились вследствие бегства тех закоренелых язычников, которые не хотели принимать христианства; разумеется, они должны были бежать в отдалённые леса и жить за счёт враждебного им общества".

Ну, с последним заключением Сергей Михайлович погорячился — из-за собственной убеждённости в "убогости и бесцветности" русского язычества, его неспособности противостоять христианству (в то время, впрочем, модной).

Мы с вами ещё увидим, читатель, что язычники отнюдь не таились в "отдалённых лесах" от "враждебного им общества" — ещё век спустя после "крещения" не какие-то простые "язычники", а волхвы объявлялись в крупных городах.

"Общество" же никакой "враждебностью" к ним не пылало и либо с интересом внимало им (Киев), либо и вовсе охотно шло за ними (Новгород и Верхнее Поволжье).

Кстати, снова отметим — о сопротивлении крещению и насильственных мерах введения новой веры говорит отнюдь не советский присяжный атеист, а солидный дореволюционный историк православной Российской империи.

Епископы, само собой, княжеской иронии предпочли не расслышать и отвечали вполне серьёзно: "Ты поставлен от бога на казнь злым, а добрым на милость. Подобает тебе казнить разбойников и пытать".

Владимир, как свидетельствует летопись, внял наставлению епископов. Вот, что пишет о крещении русских земель Игорь Яковлевич Фроянов:

"Распространение христианства за пределами Киевской земли прослеживается по историческим источникам фрагментарно и с большим трудом. Особенно скупы на рассказы о крещении подчинённых Киеву земель летописцы. Их молчание понятно: летописатели — люди, как правило, духовного звания, старались не говорить о тёмных сторонах христианизации Руси, а светлых было мало".

Можно заметить, что о второй, после крещения, половине правления Владимира мы вообще знаем очень мало. Летописи почему-то молчат и убедительнее всего это молчание объясняют приведённые только что слова И.Я. Фроянова.

Однако кое-что всё же дошло до нас — в очень поздних списках, но дошло. Речь прежде всего о летописи, известной, как Иоакимовская. Она сохранилась только в пересказе В.Н. Татищева.

Согласно этой летописи, "уговаривать" креститься новгородцев прибыл дядя крестителя Руси, наш старый знакомец Добрыня Хазарин (кроме имени, повторяю, ничего общего с былинным витязем не имевший) и некий Путята. С ними прибыл и епископ Иоаким Корсунянин.

Вместе с крестителями — для пущей убедительности словес о "мире и любви" — прибыло немалое войско из киевской дружины и ростовчан. Последних в особой ревности к христианской вере заподозрить нелегко.

Позже мы увидим, сколь упорны будут жители Ростова Великого в отрицании новой религии. Дело тут в другом — Ростов в конце X века был колонией Новгорода, пригородом, как тогда это называли.

Боюсь, что Добрыня Хазарин едва ли не впервые в истории Руси сыграл на пресловутой тяге к свободе — лучшем орудии поработителей.

Новгородцы на вече клялись не пускать крестителей в город. Разметали Великий мост через Волхов, отрезав сторону с городским детинцем, позднее нареченную Софийской, от плохо укрепленного Славенского конца, над которым нависала княжеская крепость Рюриково городище, сразу же распахнувшая ворота княжьему войску.

К остаткам моста подкатили две метательные машины — "пороки", как их тогда называли на Руси. Добрыня увещевал и грозил карами, но для новгородцев, видно, слово верховного жреца словен, Богомила Соловья, воспрещавшего им покоряться, звучало громче голоса дядьки князя-отступника.

На захваченной пришельцами стороне Новгорода крестили несколько сот человек (выше летописец со средневековым простодушием поясняет, как именно крестили: "людие невернии вельми о том скорбяху и роптаху, но отрицатися воев ради не смеяху").

Тысяцкий (выборный глава земского ополчения) Угоняй ездил по улицам оставшейся свободной части Новгорода, крича: "Лучше нам помереть, чем отдать Богов наших на поругание!"

Сквозь века звучит голос свободного русского человека, славянина, предпочитающего честную смерть бесчестию отступничества.

Дом Добрыни разметали, двор разграбили — короче, поступили с его жильём так, как спустя века в Новгороде поступали с домами изменников. Плохо пришлось и его супруге, и некоторым (надо заметить, что не всем) родственникам.

В ответ воевода Путята с отборной полутысячей ростовчан ночью переправился украдкой на другой берег выше по течению и вошёл в город. Ни речью, ни обликом ростовчане — потомки новгородских колонистов — не отличались от местных жителей.

Возможно, "муж смысленный" Путята выдал своих воинов за подкрепление, подошедшее к сторонникам древней Веры. Во всяком случае они беспрепятственно дошли до двора Угоняя, где, схватив его вместе с другими "передними мужами", послали сигнал Добрыне.

Около пяти тысяч новгородцев пыталось освободить своих вождей. Путята во дворе Угоняя держал оборону.

К сожалению, многие новгородцы переключились на более безобидные объекты для "борьбы за Веру", принявшись громить дома христиан и разметав по брёвнышку церковь Преображения на Розваже. Сжечь, конечно, было бы проще — но пожар в деревянном городе был страшен всем.

Добрьшя это прекрасно понимал и, переправившись по знаку Путяты через Волхов, первым делом приказал подпалить стоявшие у берега дома, после чего ударил на горожан, осаждавших Путяту, с тыла.

Обезглавленные, рассредоточенные, напуганные разгорающимся пожарищем горожане оказались стиснуты между полутысячей отборных бойцов Путяты и полчищами Добрыни Хазарина. Кстати, вряд ли и численное преимущество горожан было так велико, как изображает летописец победителей.

Новгородцы запросили мира. Добрыня, собрав своих воинов, уже начавших грабить захваченный город, приступил к уничтожению идолов. Над скорбевшими почитателями оскверняемых святынь Хазарин смеялся: "Что, безумцы, жалеете тех, кто сам себя оборонить не может? Какой пользы от них ждете?"

Хазарин потребовал крещения новгородцев. Не желавших гнали и волокли его воины.

"Оттого люди поносят новгородцев: Путята крестил мечом, а Добрыня — огнём", — удовлетворённо заключает летописец.

Так отблагодарил сын хазарки город, сделавший его князем, людей, что своей кровью проложили для него дорогу к престолу.

За два с лишним века изучения Иоакимовской летописи пришлось претерпеть немало обвинений в "недостоверности", даже "подделке" — уже и автора ей "нашли", хотя решительно никто не мог объяснить, кто и зачем в XVIII столетии стал бы сочинять истории о распрях христиан и сторонников древних Богов, строки, пышущие ненавистью к язычнику Святославу и, наконец, описывать кровавое крещение Руси. Кому и зачем подобное могло бы понадобиться?

В XX веке точку в споре о достоверности данных Иоакимовской летописи поставила наука археология.

Она подтвердила не только нигде, кроме опальной летописи, не встречающиеся сведения о разрушении церквей в Киеве во второй половине X века, во времена Святослава (обломки разрушенной церкви обнаружены в фундаменте возведённого Владимиром капища), но и рассказ о крещении Новгорода "огнём и мечом".

После этого, уж не знаю, как вы, читатель, а я лично отношу упрямых скептиков, продолжающих твердить о "подделке XVIII века", к тому же разряду, что и "общество сторонников плоской Земли", по слухам, существующее где-то в Америке.

Советский археолог и историк Валентин Лаврентьевич Янин обнаружил в ходе раскопок у перекрёстков улиц Холопской и Козмодемьянской с Великой улицей Неревского конца следы страшного пожара, бушевавшего в Новгороде в 989-990 годах.

Только в раскопе площадь пожарища превышала девять тысяч квадратных метров.

Конечно, пожары в городах Северной Европы того времени не были редкостью — даже Париж и Лондон, едва ли не до времён Крестовых походов остававшиеся в основном деревянными, нередко выгорали дотла, и ограничься открытие Валентина Лаврентьевича только этим, скептики имели бы полное право рассуждать о "совпадении".

И даже то, что под остатками сгоревших домов обнаружились два клада серебряных монет, за которыми некому оказалось вернуться, тоже ни о чём особенном не говорило. Вот только в одном из этих кладов был найден… медный крестик.

Хозяин усадьбы был христианином, а сама сгоревшая усадьба располагалась неподалёку от церкви Преображения на Розваже улице.

Таким образом, подтверждались сообщения летописи о существовавшей накануне крещения в Новгороде общине христиан вокруг церкви Преображения, разгромленной рассвирепевшими язычниками, и последовавшем вслед за этим огромном пожаре в 989 году.

Было в Новгороде "крещение огнём и мечом" — отрицать это теперь невозможно. И это отнюдь не было отдельным эпизодом, "эксцессом".

Я уже приводил в нескольких своих работах одну цифру, читатель, но здесь я расскажу про неё подробнее — слишком уж серьёзное дело, да и отношение к теме книги эта цифра имеет самое непосредственное.

Вот, что пишет историк В.В. Пузанов со ссылкой на сборник "Древняя Русь. Город, замок, село" (М., 1985, с. 50): "Из 83 стационарно исследованных археологами городищ IX— начала XI в. [24] (28,9%) "прекратили своё существование к началу XI в."24

Разумеется, исследователь изо всех сил старается не видеть, что, собственно, он утверждает, рассуждая о "становлении единого государства Руси", "усмирении" каких-то невнятных "племён".

Но факты, как говорится, упрямая вещь — ни один источник совершенно ничего не говорит об "усмирении" кого бы то ни было в последние десятилетия власти будущего "святого".

К концу X, началу XI столетия источники относят не карательные экспедиции против "племён", а крещение Руси. Такова была цена "просвещения благой вестью" восточнославянских земель — 28,9% русских поселений. Почти треть.

Разумеется, не все они были поголовно вырезаны крестителями. Кто-то просто, бросая всё, уходил в леса. Рождалась "славная" традиция, расширявшая Русь ещё семь веков.

Традиция, когда страну расширяли отнюдь не государевы люди, а люди, от этого самого государства бежавшие — будь то уходившие к Белому морю от московского гнёта новгородцы или уходящие от крепостного ярма или новин царя-антихриста беглые крепостные и старообрядцы.

Но, учитывая, что и в переживших крещение городах шла резня (вспомним рассказ Иоакимовской летописи, подкреплённый, как мы видели, беспристрастной памятью земли), можно смело считать, что количество жертв крещения было именно таково.

Пожалуйста, запомните это, читатель. Запомните хотя бы число, если уж не дано нам с вами знать имена. Запомните это, как помните пресловутые двадцать миллионов Великой Отечественной.

ТРЕТЬ ЖИТЕЛЕЙ РУСИ.

Это трудно представить… ну, вообразите, читатель, улицы родного города, где каждый третий когда-то жилой дом — пуст и мёртв. Может, лежит в руинах.

Может, смотрит на улицы глазницами выбитых окон, и ветер, бродя по его комнатам, скрипит выбитой прикладом дверью, перелистывает прошитые очередью страницы книги, ворошит волосы раздавленной солдатской подошвой детской куклы… представьте, каково было бы жить в городе, ставшем могилой для трети своих жителей — и тогда, быть может, вы лучше поймёте кладбищенское молчание летописцев о последних годах правления Крестителя.

Треть жителей Руси…

Люди, которые могли бы повторить вслед за тысяцким Угоняем: "Лучше нам помереть, чем отдать Богов своих на поругание".

Воины, до последнего вздоха дравшиеся, резавшиеся, грызшиеся на стенах и улицах родных крепостей с цепными псами хазарского ублюдка-рабёныша… старухи, в темноте запертых изнутри изб, под тихий плач внучек и успокаивающий шёпот-дочерей и снох, сухонькими руками выбивавшие из огнива искры над зорохами щедро рассыпанной по полу сухой соломы… старики, до последнего старавшиеся перекрыть звуками древнего песнопения торжествующий рёв победителей и треск рушащихся ворот святилища…

Это именно их требовали казнить кроткие служители милосердного палестинского бога.

Треть.

Жителей.

Руси.

Просто помните, читатель. Просто — помните это. Помните их.

Исследователь первых веков христианства на Русской земле О. Рапов считал, что именно ко временам крещения относятся данные так называемого "письма византийского топарха" о могучем "царствующем на север от Дуная" и "гордящемся силой в боях" правителе, воины которого разрушили "10 городов и 500 деревень".

Историю эту я подробно рассмотрел в своей книге, посвящённой жизнеописанию отца-крестителя, и особенно задерживаться здесь не буду, скажу только одно: гораздо убедительнее для меня мнение тех исследователей, что именно к нему, к Святославу Храброму, относят это свидетельство, считая рассказ о разрушенных его "варварами" городах и сёлах отголоском крушения Хазарского каганата.

Хотя бы потому, что никакой "силы в боях", как уже говорилось, сын хазарской рабыни не проявил.

Покойный Рапов попросту попал под гипноз многовекового воспевания "заслуг" Владимира церковными и светскими авторами.

И, если церковные восхваления этому историческому деятелю были ещё хоть как-то обоснованы, то попытки превратить его в великого воителя, достойного преемника славы первых князей Киева, не имеют ни малейшего отношения к действительности.

Однако показательно, что учёный готов был отнести рассказ о разгроме чужой державы к крещению Руси, и совершенно неудивительно — в свете жутких данных археологии.

Как неудивительны и отголоски тех времён в народных преданиях — так, в городе Турове до XX века жила легенда о том, как когда-то речка Припять потекла кровью вместо воды и по этой крови приплыли к городу каменные кресты.

Страшный в своей меткости образ — эти кресты, приплывшие по крови, крови, переполнившей русские реки.

Трагичной была для язычников именно утрата городов, самых крупных и древних — а следовательно, утрата самых крупных и древних святилищ.

Здесь мы приближаемся к любопытнейшей области, именуемой геомантикой или сакральной географией. Её основы в России заложил ещё Зориан Яковлевич Доленго-Ходаковский, поляк по происхождению, неутомимый исследователь русской старины начала XIX столетия.

Он первый выдвинул мысль о том, что городища древних славян изначально и в первую очередь были святилищами. Руководствуясь названиями мест и урочищ, он восстанавливал упорядоченную сеть святилищ-городищ, равномерно покрывавшую Славянщину.

На рубеже XX-XXI веков прозрения Доленго-Ходаковского получили самые неожиданные подтверждения, причём, с самых разных сторон.

Археологи обнаружили предсказанную им систему гнёзд поселений, кучковавшихся вокруг "городищ", не нёсших ни, так называемого, "культурного слоя", свидетельства постоянного проживания на них людей, ни сколь-нибудь серьёзных укреплений — не прикажете же считать таковыми валы чуть выше полутора метров и соответственной глубины рвы.

Зато на этих странных городищах часто находили следы постоянно поддерживавшегося огня и остатки загадочных "столбов", возвышавшихся невесть зачем в центре очерченного символическим валом круга.

Читатель, угадайте — что бы это могло быть?

С другой стороны, были выявлены… тут я, право, затрудняюсь подобрать определение… некоторые, назовём это так, закономерности в распределении по "лицу Земли" силовых структур.

Была даже — причём, ещё в 60-е годы минувшего столетия — идея о кристаллической структуре Земли, в "углах" коей древние и строили свои святилища, впоследствии обраставшие крепостями и посадами, превращаясь в города.

Нет, я отлично понимаю скептические улыбочки некоторых читателей — любителей поболтать насчёт "энергий", "сил" и "кристаллов" в последнее время развелось неимоверное количество, право же, отстреливать пора.

Только, вот незадача — услугами этих странных людей пользуются, не особенно афишируя это, геологи и археологи. И геоманты, ориентируясь на эти не понятные никому, и прежде всего им самим, потоки сил и энергий Земли, находят месторождения и древние памятники. Находят, понимаете?

Как говаривали материалисты номер один XIX и XX столетий, товарищи Карл Маркс и Владимир Ленин соответственно, "практика — критерий истины" и "факты — упрямая вещь".

И можно считать установленным, что пращуры наши, закладывая города, прежде всего искали не места "на торговом пути" или в безопасности от врагов. Выбор места для поселений — старше сколь-нибудь активной торговли.

Первые поселения имели, как уже сказано, чисто символическую ограду. Древние искали места, отмеченного волей Богов, места, где легче общаться с небесными Предками. А уж потом, от одного такого города-святилища к другому, прокладывали тропы странники и купцы.

А там возникла и потребность оградить народившиеся городки надёжным валом и тыном от чужаков.

Отсылаю здесь читателя к замечательной книге Станислава Ермакова "Тропою забытого волшебства".

И христиане, захватывая города, били по узлам языческой сети, захватывая не просто стратегические пункты, но места Силы[25], источники, из которых их противники могли черпать если не мистическую Помощь (любопытно, что русские летописцы ни на мгновение не сомневаются в чудотворной силе языческих волхвов: "То не диво, что от волхвования сбывается чародейство", пишет Нестор, и эхом отзывается ему Иаков Мних в похвале князю Владимиру — "немало и волхвы чудес сотворили"), то хотя бы моральную поддержку, вдохновение.

Несмотря ни на что, язычники зачастую успевали спрятать от богоотступников святыни предков. И находили их гораздо позднее. Так, в самом начале XVIII века некий гетман нашёл в Чернигове две золотые статуи языческих Богов.

Недолго думая гетман повелел отправить кумиры в Германию, на предмет переплавки в "царские врата" для храма Бориса и Глеба, во время постройки которого и были обнаружены бесценные изваяния. Даже сделать с уникальной находки зарисовки достойный преемник крестителей не потрудился.

А звали этого человека Иван Мазепа.

Кому-нибудь из читателей надо напоминать, чем он закончил? Бесславно сгинул на чужбине с клеймом предателя, если кто-то не знает. Не проходит бесследно надругательство над древними святынями.

Представляю, как хмурятся и сожалеюще качают головами одни читатели этой книги, а другие, если вообще дочитали до этих строк, злорадно усмехаются. Мол, себя-то русские Боги так и не защитили, святотатцев не покарали! Ни Владимира, ни Добрыню…

Насчет Добрыни я бы так уверен не был. Во всяком случае, после крещения Новгорода упоминания об этом человеке куда-то исчезают.

Был дядька-воспитатель великого князя, его соратник по "святому делу" обращения языческой Руси в "истинную веру", посадник Новгородский. И не стало. И тишина, что называется, "мертвые с косами стоят".

Галина Аозко в своих книгах упоминает некое "предание", согласно которому одержимый угрызениями совести Добрыня утопился в Ильмене, вот только никаких подробных ссылок не даёт — а у меня образ Добрыни Хазарина с угрызениями совести как-то плохо соотносится.

Было ли там чему угрызаться? Очень сомневаюсь. А вот судьба его племянника на некоторые размышления так-таки наводит.

Дело в том, что в 1635 году киевский митрополит Пётр Могила нашёл останки "святого" в саркофаге из красного шифера. Мощи Владимира были в страшном состоянии — буквально разодраны на части.

И ещё одно обстоятельство — на очень многих старых иконах, начиная с фресок XII века в соборах Владимира, Владимир изображён с очень характерным крестом в руке. С атрибутом мученика.

На это впервые обратил внимание в середине XX века ассиролог-эмигрант, любительски занимавшийся древнерусской историей Александр Куренков, публиковавший свои исследования под псевдонимом А. Кур.

Сам он давал ответ на эту загадку в русле своих весьма эксцентричных воззрений на первые века русской истории. Их мы целиком оставим в стороне (интересующиеся могут обратиться к собственным трудам Куренкова), но наблюдения его от этого не утрачивают точности.

Креститель Руси принял смерть тяжкую, смерть мученическую, об этом знали и даже отражали это знание на изображениях равноапостольного. Но отчего-то об этом хранила глубочайшее молчание вся русская церковная книжность.

Только смутно упомянули, что останки новопреставленного князя вынесли из терема тайно, завернув в ковёр, — почему же именно в ковёр-то?

Уж не в тот ли самый, на котором крестителя Руси настигла внезапная и мучительная кончина, и не оттого ли, что разодранный на части труп надо было поскорее скрыть от людских глаз? А ведь это почти необъяснимо.

Допустим, князя-вероотступника убили, мстя за поругание праотеческих святынь, язычники — так разве не было бы это поводом ещё пуще прославить князя, не только принесшего на Русь "свет Фаворский", но и отдавшего собственную жизнь на алтарь утверждения "истины" Христа?

Скажем, младший современник Владимира, конунг Олаф Трюггвасон, крестивший Норвегию методами, ничуть не уступавшими Владимировым, наконец попался в руки "благодарных" земляков и погиб — так это было отражено и в житии, и в десятках изображений!

Допустим, с престарелым отчимом расправился его пасынок, сын убитого им брата и государя Ярополка Святославича, Святополк. Ну и что мешало вставить это в список приписываемых "Окаянному" князю злодеяний?

То есть, братоубийство на Руси иногда ещё встречалось, но убийство отца — пусть даже приёмного! — было в глазах русичей вовсе запредельным злодеянием и вполне укладывалось бы в старательно создававшийся монахами-летописцами (немного терпения, читатель, скоро мы разберёмся, как и зачем) образ "нового Каина".

Нет, ни та, ни другая версии не объясняют того молчания, что окружило обстоятельства смерти сына хазарской рабыни, молчания, непроницаемого, как ковёр, в который второпях завернули клочья его растерзанного тела.

По правде говоря, есть у меня подозрение, как надо это понимать, уважаемый читатель. Только предупрежу сразу — ежели вы относитесь к реликтовой породе твердолобых материалистов, вам это объяснение не понравится. Что ж, попытайтесь отыскать иное. Удачи!

И искренне надеюсь, что объяснение ваше не будет похоже на большинство "шедевров" так невесть с чего называющегося "рационального" мышления — вроде попытки объявить рисунки первобытных людей своего рода доисторическим тиром, где, мол, не добычу заклинали, а меткость юных охотников тренировали.

Я уж не буду упоминать, что следы ударов, символических или материальных, несут от силы 2% изображений животных, сделанных охотниками каменного века.

Ну, хоть бы подумали, какой "тир" может выйти из тесных пещер, на жаргоне спелеологов выразительно называемых "ракоходами" и "шкуродёрами".

Или, скажем, о том, что мишень можно изготовить и более простым способом, чем выскребая — камнем по камню! — дивные барельефы лошадей, бизонов, быков во тьме подземелий.

Напомню напоследок, что англичанин Оккам, воспрещая умножать сущности, многозначительно закончил: "сверх необходимости". И конечно, брату Уильяму, монаху ордена доминиканцев, и в голову не пришло бы считать "лишними сущностями" мир духов.

Нет спора, можно объяснить мир, не прибегая, по выражению Лапласа, к "этой гипотезе". Так же, как человек может в принципе прожить, лишившись конечностей, глаз и половых органов. Но сознательно и добровольно калечить себя, да ещё величаться перед здоровыми своим "здравомыслием"… увольте, право.

Впрочем, вернёмся к обстоятельствам смерти Владимира. Дело в том, читатель, что, согласно учению православной церкви, крещёный человек, тем паче — святой, находится под защитой Христа и неуязвим для воздействия "бесов" (к коим церковь причисляет и языческих Богов) и колдунов.

И если смерть крестителя Руси наводила на мысль о вмешательстве сверхъестественных Сил, Сил, враждебных христианству и однозначно определяемых им, как "нечисть", то говорить вслух об этом для церкви было более чем нежелательно.

Надо было либо признать, что Владимир не был никаким святым, — либо сознаться, что христианский бог не в силах спасти даже самых своих преданных и заслуженных рабов от прямой расправы разгневанных старых Хозяев. В общем, читатель, вы можете думать что хотите.

Я же самым серьёзным образом полагаю, что сына хазарской рабыни, братоубийцу, труса и клятвопреступника, осквернителя святынь Родных Богов, повинного в чудовищном истреблении собственных подданных, настигла заслуженная кара, от которой его не смогли спасти ни мечи наёмников, ни толстые крепостные стены, ни византийские иконы в красном углу.

И ничуть не удивлюсь, если подобная же участь постигла и вдохновителя и участника большинства его злодеяний, Добрыню Хазарина[26].

И когда те, кто пришёл за братоубийцей, оставили ошмётки его плоти на пропитавшемся кровью ковре, кто-то из ближних бояр ринулся сбивать замок с поруба, в котором томился сын и, в общем-то, законный наследник законного государя, подло убитого узурпатором.

Святополк Ярополкович, которому предстояло войти в историю Руси с клеймом "Окаянного".

***

Из книги Л.Р. Прозорова "Язычники крещёной Руси. Повести Чёрных лет". 

Просмотров: 179

Новости Партнеров