Так кто потерпел катастрофу в 41-м?

Планируя нападение на СССР, фюрер вовсе не собирался воевать на два фронта. Он намеревался в кратчайшие сроки разгромить Советскую Россию, чтобы развязать себе руки для решительного наступления на Англию, а заодно вывести из игры США.

31 июля 1940 года Гитлер сформулировал цели и задачи войны против СССР следующим образом: «Мы не будем нападать на Англию, а разобьем те иллюзии, которые дают Англии волю к сопротивлению. …Надежда Англии — Россия и Америка. Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии». Как заключает немецкий историк Ганс-Адольф Якобсен, «отнюдь не «жизненное пространство на Востоке», насильственное завоевание которого уже с 20-х годов пронизывало политические расчеты Гитлера, служило главным активизирующим моментом; нет, главным импульсом являлась наполеоновская идея разбить Англию, разгромив Россию».

Для достижения поставленных целей кампанию требовалось провести в максимально сжатые сроки. «Блицкриг» — не желаемое, но вынужденное решение; не подобие «повышенных соцобязательств», а единственно возможный для Германии путь к победе над Советским Союзом и в целом к достижению мирового господства. «Операция имеет смысл только в том случае, если мы разобьем это государство одним ударом», — утверждал Гитлер и был совершенно прав.

Другое дело, насколько реальной была такая возможность. А здесь надо признать, что фюрер исходил из искаженных, а подчас фантастических представлений о военном и экономическом потенциале СССР. «Следует ожидать, — говорил Гитлер в беседе с командующими армиями 5 декабря 1940 года, — что русская армия при первом же ударе немецких войск потерпит еще большее поражение, чем армия Франции в 1940 году».

Неудивительно, что первые недели войны на Востоке преподнесли политикам и военачальникам рейха массу неприятных сюрпризов. 21 июля Гитлер признался своему собеседнику: если бы его заранее проинформировали о том, что русские произвели такое большое количество вооружений, то он, не поверил бы и решил, что это дезинформация. 4 августа фюрер снова удивляется: знай он, что сведения о производстве Советами танков, которые ему докладывал Гудериан, соответствуют действительности, то принять решение о нападении на СССР ему было бы значительно труднее. Тогда же в августе 41-го Геббельс делает поразительное признание: «Мы серьезно недооценили советскую боеспособность, и, главным образом, вооружение советской армии. Мы даже приблизительно не имели представления о том, что имели большевики в своем распоряжении». Такой вот уровень подготовки!

Как отмечает немецкий историк Клаус Рейнгардт, у германского командования почти полностью отсутствовали данные о подготовке резервов, подвозе подкреплений и снабжении войск в глубоком тылу противника, о новом строительстве и промышленном производстве СССР. Хуже того, когда немецкое руководство получало информацию о России из других источников, не соответствующую его собственным представлениям, эти сведения игнорировали или признавали неправдоподобными.

Весьма приблизительными оказались первоначальные немецкие данные о численности личного состава РККА. Начальник штаба Верхового командования сухопутных войск Франц Гальдер только 11 августа узнал, что Красная Армия насчитывает уже 360 дивизий и бригад, а не 213, как он полагал в день начала войны. Неверно в Берлине оценивали экономические реалии СССР. Так, Гитлер почему-то считал, что Россия способна удовлетворить свои потребности в нефти только на 10%, а марганец и молибден не добывает вовсе.

Столь дремучее невежество выглядит неправдоподобным с учетом достаточно высокой квалификации спецслужб рейха, и тех обширных возможностей, которые им предоставляли интенсивные хозяйственные контакты, установившиеся между русскими и германскими ведомствами и предприятиями после заключения Пакта о ненападении и межгосударственного договора об экономических связях. Советская сторона даже использовала сложившееся положение в своих целях.

В апреле 1941 г. делегации германской авиационной промышленности продемонстрировали новейшие советские авиазаводы и боевую технику. За этим стоял совершенно определенный политический расчет, и немцы это хорошо поняли. Заместитель германского военного атташе в СССР полковник Г. Кребс докладывал в Берлин: «Очевидно, Россия хочет таким способом устрашить возможных агрессоров». К сожалению, не устрашила, поскольку фюрер и его окружение видели только то, что вписывалось в их представление о большевистской России, как о колоссе на глиняных ногах.

Насколько вожди рейха недооценивали потенциал будущего противника, настолько же они переоценивали собственные возможности. Немецкий историк Ганс Керль заключает, что к мировой войне Германия во всех отношениях была не готова: «Оглядываясь назад, можно без преувеличения сказать, что экономически война была проиграна Германией еще в 1940-1941 годах. Ни мощь вооруженных сил, ни производительность военной промышленности не были доведены до наивысшего возможного уровня, и потерянное тогда время уже не могло быть наверстано».

«Беда» Сталина заключалась в том, что он, в отличие от своего берлинского оппонента, совершенно адекватно оценивал положение дел, как в Германии, так и в Советском Союзе. На основании имеющихся в его распоряжении данных он сделал единственно верный вывод о том, что в ближайшее время, и в любом случае до достижения решающего превосходства над Англией, нападение на СССР для Гитлера равнозначно самоубийству, поскольку приведет к затяжной войне на два фронта, для успешного ведения которой у рейха нет ресурсов.

Когда говорят, что Сталин ошибся и что Гитлер его обманул, формально дело обстоит именно таким образом. Только Сталин ошибся, потому что ошибся Гитлер.

В большой игре требуется предугадать ход соперника, исходя из наиболее реального сценария развития событий, но практически невозможно предугадать его ошибку. Фюрер смог обмануть советского лидера, лишь предварительно обманув себя и германский народ.

Нам разведка доложила… Точно?

К теме блицкрига мы вернемся позже, а пока займемся одним из наиболее укоренившихся мифов о Великой Отечественной войне, который можно условно озаглавить «Нам разведка доложила точно…». Сталин не сомневался в неминуемом столкновении с Германией. Здесь можно спорить лишь о сроках: когда именно он сделал для себя окончательный вывод: в начале 1940-го, весной или ближе к середине года. Военное строительство в СССР шло полным ходом под знаком грядущего противостояния с фашизмом. В этом смысле советской разведке, собирая доказательства враждебных намерений Гитлера против СССР, предстояло, прежде всего, выяснить два главных пункта: срок нападения и обстоятельства, при которых оно будет совершено.

Что же получилось, а что не получилось у наших разведчиков? В отношении временных параметров, разными агентами в разное время назывались самые разные версии. (Кстати, конкретный день — 22 июня — не назвал никто). Итак: когда и о каких датах сообщала в Центр советская разведка:

– начало 1941 г. (агент «Корсиканец», донесение от октября 1940 года)

– весна 1941 г. («Метеор», 29.09.40)

– март («Метеор», 29.12.40)

– после 15 апреля (из доклада наркома госбезопасности Меркулова от 4.04.41)

– начало мая («Старшина», 30.04.41)

– май («Софокл», 04.04.41)

– 15 мая-30 мая («Ещенко», 20.04.41)

– 20 мая («Старшина», 09.05.41)

- конец мая («Рамзай» 21.05.41)

- не позднее 15 июня («Марс»,23.05.41)

- 15 июня («Дора», 22.04.41)

- вторая половина июня («Рамзай» 01.06.41)

- 21/22 июня («Коста», 20.06.41)

– между 20-25 июня («Тит», 19.06.41)

– начало июля («Зевс», 09.05.41)

Так какую же дату считать «верной»? Нет, мы то ее, конечно, знаем, только этого не знал ни Сталин, ни другие руководители СССР, а мы обязаны исходить из той информации, которой они располагали на тот момент.
Понятно, что сам по себе подобный разнобой вряд ли способствовал адекватному восприятию ситуации и формировал соответствующее отношение к получаемым сведениям. Но здесь важны не только сами временные параметры, но и контекст, в котором они преподносились. Например, 29 сентября 1940 г. агент «Метеор» (Н. Скорняков) сообщает из Берлина, что Гитлер начнет операцию весной. Спустя два месяца он уточняет, что война будет объявлена в марте. 4 января «Метеор» повторяет информацию со ссылкой на секретный приказ Гитлера, то есть план «Барбаросса». То есть в течение четырех месяцев один источник трижды подтверждает свои данные, что подчеркивает их ценность. Но 28 февраля агент «Альта» (Ильза Штебе) из группы «Метеора» передает, что «совершенно определенно война начнется в этом году». Значит, уже необязательно в марте, который начнется завтра, а, например, в ноябре?

«Дора» (Шандор Радо) из Цюриха 22 апреля 41-го сообщает, что поход на Россию начнется 15 июня. Почти верно! Но в следующем донесении «Доры» отмечается следующее: «Выступление произойдет, только когда английский флот не сможет войти в Черное море и когда немецкая армия закрепится в Малой Азии. Следующая цель немцев — занятие Гибралтара». Как мы знаем, это неверные сведения.

Еще раньше чем «Дора», а именно 15 марта, резидент советской разведки в Румынии под псевдонимом «Ещенко» со ссылкой на румынский Генштаб сообщает, что война может начаться через три месяца, то есть опять же названа почти верная дата. 28 мая он передает следующее мнение своего источника: «нужно, безусловно, считаться с немецко-русской войной в этом году». А в донесении «Ещенко» от 20 апреля выступление немцев «переносится» на более ранний срок — от 15 мая до начала июня. И как тогда относиться к «правильному» мартовскому донесению резидента?

Сложно сделать однозначные выводы из донесений агента «Рамзай» — известного всем Рихарда Зорге, на которого почему-то больше всего любят ссылаться сторонники мифа «Нам разведка доложила точно». Фигурировала даже телеграмма «Война будет начата 22 июня. Рамзай», которую 15 июня Зорге якобы направил в Москву. В 2001 году газета «Красная звезда» опубликовала материалы «круглого стола», посвященного 60-летию начала войны, в ходе которого были даны разъяснения, что данная «телеграмма» — фальшивка, появившаяся в хрущёвские времена.

Что же на самом деле передавал в Центр Зорге? 6 мая «Рамзай» радирует, что война неизбежна, если СССР будет создавать какие-либо трудности в вопросе принятия Турцией германских требований.

В сообщении от 21 мая со ссылкой на прибывших в Токио германских представителей Зорге передает, что война может начаться в конце мая. «Но они также заявили, что в этом году опасность может и миновать», — добавляет разведчик.

В донесении от 1 июня «Рамзай» сообщает, что выступление против СССР начнется во второй половине июня. 17 июня «Рамзай» посылает новое сообщение: «Германский курьер сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает — будет война или нет». Получается, что один «эксперт» – «за», другой – «против». И кто из них ближе к правде?

Иногда агенты давали своеобразный «отбой» нацистским военным приготовлениям. Так, 17 апреля «Старшина» сообщает из Берлина, что планы нападения на СССР отошли на второй план в связи с успешным продвижением германских войск в Ливии. («Старшина», специалист штаба ВВС Х. Шульце-Бойзен — тот самый «источник», который Сталин столь далеко «послал». Кстати, в приведенном С. Мироненко сообщении не идет речи о дате начала войны, зато там содержится уничижительный отзыв о ноте ТАСС, который, очевидно, вывел из себя Сталина). Советский военный атташе в Германии Тупиков (псевдоним «Арнольд») в записке начальнику Разведуправления Генштаба РККА Голикову делает вывод о том, что Пакт о нейтралитете между СССР и Японией от 13.04.41 «действительно отсрочил столкновение». Агент «Аркадий» 20 мая сообщает о намерении немецкого командования немедленно занять Испанию и Португалию. «Как совместить переброску немецких войск в Пруссию и занятие немцами Испании и Португалии, выяснить пока не удалось», — признает автор донесения.

Как мы уже отмечали, Сталин был уверен, что Гитлер не нападет на СССР, не разобравшись с Англией, с которой, не стоит забывать, Третий рейх уже находился в состоянии войны. И некоторые донесения разведки подкрепляли эту уверенность. Так, 15 января агент «Лаурен» сообщал, что весной Германия нападет на Англию, а затем на Советский Союз. «Марс» из Будапешта докладывает 1 марта, что выступление немцев против СССР в данный момент все считают немыслимым до разгрома Англии. В тот же день американцы поделились с Москвой данными своей разведки, в соответствии с которыми Германия готовится напасть на СССР после разгрома Англии.

15 марта Голиков в докладе Сталину делает следующий вывод: Германия начнет войну против СССР после победы над Англией, альтернативную точку зрения следует считать дезинформацией.

Свой вклад в освещение данной версии внес и «Рамзай». 6 мая Зорге сообщил, что решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией. По сведениям источника «Лицеист», Германия сделает все возможное, чтобы избежать войны на два фронта. 19 мая 41-го «Лицеист» выразил мнение, что концентрация германских войск на советской границе не носит агрессивный характер, а является средством давления на советское руководство. «Лицеист» оказался дезинформатором, приставленным к советскому агенту германскими спецслужбами, но тогда об этом в Москве, разумеется, не догадывались.

Успех фашистской дезинформации, которая шла по самым разным каналам, в том числе и по открытым источникам, объясняется и тем, что она содержала веские аргументы, которые не могло игнорировать советское руководство. Так, после визита Молотова в Берлин в ноябре 1940 германская пресса дружно писала о возвращении Берлина к «политике великого Бисмарка», который распознал мировое значение русско-германского сотрудничества.

Имела также хождение версия, согласно которой вторжению в СССР будет предшествовать период эскалации напряженности, выдвижения со стороны рейха различных претензий к Кремлю. 5 мая агент «Корсиканец» (чиновник Министерства хозяйства Арвид Харнак) сообщает, что Германия потребует от СССР выступить против Англии на стороне держав «оси». 9 мая из Берлина передают информацию от «Старшины», согласно которой Германия предъявит Советскому Союзу ультиматум с требованием более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды. Как известно, никаких требований Берлин к СССР не выдвигал, и нападение началось при полном молчании германских дипломатов и политиков.

Все вышесказанное, разумеется, ни в коем случае нельзя расценить, как попытку бросить тень на наших разведчиков. Противоречия в их донесениях всего лишь отражение противоречивого информационного поля, «причесывать» которое и укладывать в одно русло они не имели права. Тут можно лишь сожалеть о том, что в предвоенный период нашим спецслужбам не удалось получить непосредственный доступ к секретным документам будущего противника, поэтому их донесения практически полностью основывались на разговорах с собеседниками, каждый из которых обладал разной степенью осведомленности или отсутствия таковой, мог оказаться фантазером или что еще хуже дезинформатором. Отсюда неизбежная многоголосица, нестыковки, непоследовательность. Отсюда сложная, а подчас раздраженная реакция тех, кому приходилось внимательно изучать присылаемую разведчиками противоречивую информацию, и принимать на ее основе решения, от которых зависела судьба страны.

«Красные» начинают и … проигрывают

Кстати… А чего собственно «ждут» от Сталина сторонники версии «Нам разведка доложила точно», принятия какого именно решения? То, что и армия, и вся страна напряженно готовилась отражению германской агрессии, кажется очевидным любому непредвзятому человеку, интересующемуся историей.

Как бы Сталин ни был уверен в самоубийственности фашистского нападения до окончания войны с Англией, какое бы эмоциональное отторжение ни вызывали иные донесения разведки, он не собирался оставлять без ответа концентрацию войск вермахта на границе.

По мнению Курта фон Типпельскирха, автора «Истории Второй мировой войны», в прошлом генерала вермахта, занимавшего видный пост в германском генштабе накануне восточной кампании, советское руководство предпринимало неотложные военные приготовления и меры по защите границы. «Советский Союз приготовился к вооруженному конфликту, насколько было в его силах. На стратегическую внезапность германское командование не могло рассчитывать. Самое большее, чего можно было достигнуть – это сохранить в тайне срок выступления, чтобы тактическая внезапность облегчила вторжение на территорию противника», — заключает Типпельскирх. И, как мы знаем, немцам это удалось.

К сожалению, никакие даже самые оперативные и продуманные действия советского военно-политического руководства по повышению боеготовности РККА не могли радикально изменить критический дисбаланс между СССР и Третьим рейхом, порожденный разным качественным состоянием вооруженных сил двух стран: германский вермахт после окончания войны с Францией оставался отмобилизованной армией военного времени, в то время как Красная армия представляла собой неотмобилизованую армию мирного времени.

Что могло предпринять советское руководство для исправления сложившегося положения? В апреле — мае 1941 г. было осуществлено скрытое отмобилизование военнообязанных запаса под прикрытием «Больших учебных сборов» (БУС). Всего под этим предлогом было призвано свыше 802 тыс. человек, что составляло 24% приписного личного состава по мобилизационному плану МП-41. Это позволило усилить половину всех стрелковых дивизий РККА (99 из 198), расположенных в западных округах, или дивизий внутренних округов, предназначенных для переброски на запад.

Следующий шаг подразумевал всеобщую мобилизацию. Однако именно на этот шаг Сталин пойти не решился. Как отмечает военный историк Алексей Исаев, перед большинством участников Второй мировой войны стояла трудноразрешимая дилемма: выбор между эскалацией политического конфликта объявлением мобилизации или вступление в войну с неотмобилизованной армией. Объявление мобилизации, как показали события лета 1914 года, было равносильно объявлению войны.

Примечательный эпизод приводит Г.К. Жуков в книге «Воспоминания и размышления». 13 июня 1941 года он и Тимошенко доложили Сталину о необходимости приведения войск в полную боевую готовность. Жуков приводит следующие слова вождя: «Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете ли вы это оба или нет?!». Товарищ Жуков скромно умалчивает о своей реакции. Разумеется, и начальник Генштаба, и нарком Тимошенко прекрасно понимали, что объявление всеобщей мобилизации равнозначно объявлению войны. Но их дело «маленькое» – предложить. А товарищ Сталин пусть решает. И берет на себя ответственность.

Допустим на минуту, что объявление войны Германии – выход из положения и способ избежать испытаний 41-го. Но вот закавыка: от начала мобилизации до полного перевода армии и тыла на военные рельсы должно пройти время.

В «Соображениях об основах стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза сентября 1940 года» отмечается, что «при настоящей пропускной способности железных дорог юго-запада сосредоточение главных сил армий фронта может быть закончено лишь на 30 день от начала мобилизации, только после чего и возможен будет переход в общее наступление для решения поставленных выше задач». Речь идет о Киевском особом военном округе, но, понятно, что в других округах складывалась похожая ситуация.

Следовательно, объявлять войну 13 июля, как это предлагали Жуков и Тимошенко, было уже поздно. Немцы без труда форсировали бы последние приготовления и обрушились на все те же неотмобилизованные части и соединения РККА. Только на этот раз Советский Союз становился страной-агрессором. Получается, что объявлять всеобщую мобилизацию надо было не позже середины мая. Предположим, что вермахт терпеливо ждал бы месяц, пока на границе соберутся советские войска и перейдут в наступление.

Но даже при подобном сверхблагоприятном варианте наш успех выглядит весьма проблематично. Историк Валерий Августинович отмечает: «Что было бы, если бы Красная Армия первой начала военные действия против Германии летом 1941 года, можно только гадать… Однако на основании встречных сражений 1941-43 гг. … предположение о масштабном поражении Красной Армии на первом этапе не кажется невероятным – она была системно (а не просто временно) не готова к современной войне».

Получается, что Сталину, чтобы «оправдаться» перед будущими критиками надо было в середине мая без всякого повода и на основании противоречивых сведений и прогнозов, нарушив пакт о ненападении, двинуться войной на рейх, понимая, что Красная армия еще не готова на равных бороться с немцами.

В отношении «выбитых» высших военных кадров стоит задать уточняющий вопрос: где и когда они набирались опыта руководства крупными соединениями? Ответ один – на Гражданской войне. Скорее это был опыт со знаком «минус». О чем, в частности, свидетельствовали беспомощность В. Блюхера во время конфликта на озере Хасан и неудачная попытка Г. Кулика командовать Жуковым на Халхин-Голе. Если говорить в целом о состоянии офицерских кадров в РККА, то при желании не составляет труда выяснить, что губительные последствия репрессий для комсостава – не более чем миф.

В справке Управления по начсоставу НКО за 1940 г. сообщается: общее число командиров и комиссаров, уволенных по политическим мотивам (с учётом восстановленных), составляет за 1937 г. около 7,7%, а за 1938 г. – около 3,8% списочной численности комсостава. Американский историк Роджер Риз в книге «Сталинские солдаты поневоле. Социальная история Красной Армии» отмечает: «Широко распространено предположение, что все уволенные из Вооружённых сил в 1937-38 гг. были арестованы по политическим мотивам и были казнены или лишены свободы. Но это допущение ложно». В числе пострадавших от чисток оказываются уволенные из армии по причинам, далеким от политики: пьянство, моральное разложение, уголовные преступления, убытие по болезни или смерти.

С 1928 г. РККА увеличивала свою численность головокружительными темпами. Лишь за 1939-41 гг. её списочный состав вырос больше чем втрое, и в канун войны около 75% офицеров и 70% комиссаров занимали свои должности менее года. Роджер Риз разъясняет сложившуюся ситуацию следующим образом: «На самом деле с 1 января 1939 по 1 мая 1941 г. армия сформировала 111 новых стрелковых и по меньшей мере 50 новых бронетанковых и моторизованных дивизий. К июню 1941 г. в РККА было 303 дивизии, и когда грянула война, 81 из них была в стадии формирования. Таким образом, все офицеры, которые получили назначение в части, созданные после июня 1940 г., де-факто служили там меньше года. Это объясняет, почему 75% офицеров пребывали в своих должностях так недолго».

«Утверждения, будто плохая подготовка и низкие моральные качества офицеров стали побочным результатом «культа личности» и «чисток», противоречат множеству фактов, убедительно доказывающих, что все эти недостатки были присущи Красной Армии не только до развязывания репрессий, но ещё до укрепления личной власти самого Сталина», – заключает американский историк.

С.М. — Еще первые месяцы войны были страшны тем, что Советская армия не отступала. Отступление — это маневр, без которого войны не бывает. Но наши войска бежали. Не все, конечно,— были те, кто сражался до последнего. И их было немало. Но темпы наступления немецких войск были ошеломляющими.

Трудно «без гнева и пристрастия» читать подобные тирады, особенно в год юбилея Победы, особенно, если они исходят от известного историка. Дабы не давать волю эмоциям, приведу лишь одно документальное свидетельство, а именно запись от 29 июля в дневнике Франца Гальдера: «…русские всюду сражаются до последнего человека. Лишь местами сдаются в плен…». Заметим: бойцы Красной армии, которые «сражаются до последнего» для Гальдера – правило, для Мироненко – исключения. О «бегущих» Гальдер упоминает лишь применительно к ситуации полного окружения, когда очутившись в безвыходном положении – без боеприпасов, а зачастую и без командиров, солдаты стараются переодеться в гражданскую одежду, чтобы выбраться к своим. Нигде германский генерал не упоминает о наших бойцах, бегущих с поля боя. О том же свидетельствует Курт фон Типпельскирх: «Русские держались с неожиданной твердостью и упорством, даже когда их обходили и окружали».

Кто потерпел катастрофу в 41-м?

Думается, что интервью С. Мироненко — повод не только развеять мифы бытующие, как мы видим, даже в среде специалистов, но и задуматься в целом об оценке событий лета-осени 1941 года.

Насколько оправдана сложившаяся в советском-российском обществе традиция использовать для характеристики начального этапа Великой Отечественной такие эпитеты как «крах», «трагедия», «катастрофа»?

Как бы ни были уместны наши боль и разочарование ввиду драматических событий лета – осени 1941-го, вряд ли эмоции должны заслонять от нас факты.

Предвижу возражения: разве потеря огромной территории, разгром частей, соединений и целых фронтов – это не факты?! Давайте, разберемся. К сожалению, источники приводят сильно отличающиеся данные о потерях противоборствующих сторон. Однако при любой методике подсчетов боевые потери РККА (убитыми и ранеными) летом-осенью 41-го оказываются минимальными в сравнении с другими периодами войны. В то же время максимального значения достигает число советских военнопленных. По данным германского генштаба в период с 22 июня по 1 декабря 1941 г. на Восточном фронте было захвачено свыше 3,8 млн красноармейцев – поражающее воображение цифра.

Но и это обстоятельство нельзя оценивать однозначно. Во-первых, лучше быть пленным, чем убитым. Конечно, эти люди, за исключением тех, кому удалось бежать и вновь взять в руки оружие, были потеряны для дела обороны. С другой стороны, колоссальное число пленных легло тяжким грузом на экономику Третьего рейха. Людские, материальные, технические ресурсы, затраченные на содержание – пусть даже в нечеловеческих условиях — сотен тысяч здоровых мужчин, невозможно было компенсировать результатами малоэффективного рабского труда, сопряженного со случаями вредительства и саботажа.

Подавляющее большинство пленных было захвачено в так называемых «котлах», в которые попадали советские части вследствие стремительных охватывающих маневров вермахта. Многочисленные «котлы», становясь очагами ожесточенного сопротивления, отвлекая на себя значительные силы противника, превращались в своеобразные «черные дыры», пожиравшие самые ценный и необходимый для успеха Гитлера ресурс – время. Как бы это ни цинично звучало, но Красная армия, растрачивая в «котлах» восполняемые ресурсы в виде личного состава и вооружений, отнимала у противника то, что он не мог получить и восстановить ни при каких обстоятельствах.

Мы уже отмечали, что блицкриг был единственным вариантом, при котором Третий рейх мог одержать верх во Второй мировой войне.

Давно уже признано, что в 1941 году Красная армия сорвала блицкриг. Но почему тогда не довести эту мысль до логического завершения и не признать, что именно в 1941 году Красная армия со всеми неудачами и характерными для нее изъянами предопределила исход войны.

А можно – и нужно – выразиться конкретнее: именно в 1941 году Советский Союз нанес поражение Германии. В верхушке рейха вряд ли существовали сомнения на сей счет. 29 ноября 41-го министр вооружений Тодт заявил фюреру: «В военном и военно-политическом отношении война проиграна». А ведь час «Х» для Берлина еще не наступил. Спустя неделю после заявления Тодта советские войска перешли в контрнаступление под Москвой. Минула еще неделя, и Германия вынуждена была объявить войну Соединенным Штатам. То есть гитлеровский замысел войны — разгромить Советы, нейтрализовать тем самым США и развязать руки Японии, чтобы, в конечном счете, сломить сопротивление Англии – рухнул окончательно. Понимал это и Сталин. Потому и озадачил прибывшего в декабре 41-го в Москву главу британского МИДа Энтони Идена предложением первым делом обсудить вопрос о послевоенном устройстве Европы.

Признание факта поражения Германии в 1941 году лежит скорее не в рамках исторических исследований, а в области психологии: очень непросто «уложить» в сознании данный вывод, зная, что война продолжалась бесконечные три с половиной года, зная, какие жертвы предстояло принести нашей армии и народу, прежде чем в Потсдаме был подписан Акт о безоговорочной капитуляции.

Почему же, несмотря на очевидный исход, война продолжалась и потребовала такого неимоверного напряжения сил? Главная причина – непоколебимая позиция нацистского вождя. Гитлер верил в свою счастливую звезду, а на случай поражения у фюрера имелось следующее объяснение-оправдание: если германский народ проиграет войну, он не достоин своего высокого призвания. Немецкий историк Берндт Бонвеч указывает: «Выиграть эту войну Германия не могла никак. Была лишь возможность договоренности на определенных условиях. Но Гитлер был Гитлером, и под конец войны он вел себя все более безумно…».

Что могли предпринять немцы после провала плана «Барбаросса»? Перевести экономику страны на военные рельсы. С этой задачей они справились блестяще. И все равно по объективным условиям военно-промышленный потенциал Третьего рейха значительно уступал возможностям союзников. Немцы также могли дождаться грубой ошибки противника. И весной 42-го они дождались такой ошибки в виде провальной Харьковской операции и воспользовались ей максимально эффективно, вновь захватив стратегическую инициативу. Однако больше таких фатальных просчетов военно-политическое руководство СССР не допускало.

Вот собственно и все. Германии оставалось еще рассчитывать на чудо, и не только метафизического, но и вполне рукотворного характера: например, на заключение сепаратного мира или на создание «оружия возмездия». Но чудес не произошло.

Что касается, вопроса о продолжительности войны, то ключевым фактором здесь стала затяжка с открытием второго фронта. Несмотря на вступление в войну США и решимость Англии продолжать борьбу, до высадки союзников в Нормандии в июне 44-го Гитлер по сути дела продолжал воевать против одного главного соперника в лице СССР, что в известной мере компенсировало последствия провала блицкрига и позволяло Третьему рейху с прежней интенсивностью вести кампанию на Востоке. Что же касается широкомасштабных бомбардировок союзной авиацией территории рейха, то они не нанесли сколь-нибудь заметного ущерба германскому ВПК, о чем свидетельствовал американский экономист Дж.К. Гелбрейт, который во время войны руководил группой аналитиков, работавших на ВВС США.

Неизменная стойкость русского солдата, растущее мастерство военачальников, трудовой подвиг тыла, талант инженеров и конструкторов неумолимо вели к тому, что чаша весов склонялась на сторону Красной армии. И без открытия второго фронта Советский Союз побеждал Германию, только в этом случае окончание войны пришлось бы не на май 45-го, а на более позднюю дату.

 

Просмотров: 1083

Новости Партнеров